Высокочтимые попрошайки

Содержание

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12


1

В тысяча восемьсот семьдесят… уж не помню, каком, тридцать первого сентября… нет, простите, я оговорился, тридцатого, поелику в сентябре дней всего лишь тридцать, невысокий, дородный мужчина в длиннополом, просторном балахоне, только что высадившийся с трабзонского парохода[1], на пристани Галаты, кряхтя и натуживаясь, вытаскивал из причаленной к берегу лодки свою поклажу.

Видите, как просто я начал? Дабы сделать повествование своё как можно занимательнее и благодаря этому, по выходе его в свет, продать лишних несколько сот экземпляров, я мог бы сказать, что в тот день был сильный холод и шёл проливной дождь, что по направлению к площади Галаты бежала густая толпа народа, что на этой площади полицейские задержали какую-то девицу, что… и тому подобное, но не в пример нашим романистам, ничего этого я не сказал, потому что в тот день не было ни холода, ни дождя, ни валившей по улице толпы и никакой задержанной кем-то девицы…

Итак, нисколько не колеблясь, примите на веру сию историю — действительный случай, заимствованный из современной жизни.

Наш новоприезжий имел пару больших и чёрных глаз, пару толстых и чёрных бровей, пару длинных ушей и пару… нет, разумеется, лишь один нос, однако ж, он, право, сошёл бы и за два… А выражение лица новоприезжего было такое, что если б господин Вардовян[2] увидел этого человека своими глазами, то не преминул бы обратиться к нему с вопросом: «Сколько жалованья вы попросили бы, предложи я вам играть на нашей сцене роли идиотов?»

Выгрузив из лодки сундуки и увязанную в чехол постель и расплатившись с лодочником, новоприезжий крикнул носильщика. К нему подбежали сразу пятеро. Не подлежит сомнению, что позови он пятерых, пред ним предстали бы двадцать пять, ибо так уж заведено у нас в столице..

— Тебе в какую сторону, ага? — спросил один из носильщиков, поставив ногу на обвязанный верёвкой сундук.

— Пера, улица Цветов, нумер 2.

— Пера, улица Цветов?… Понятно. Это хорошая улица, — сказал носильщик и, взяв стоявший возле него большой сундук, пустился в путь.

— Улицу Цветов я тоже знаю, — сказал второй носильщик и, схватив другой, не менее вместительный сундук, заторопился в ту же сторону.

— Я каждый день бываю в Пера, — сообщил и третий, и новоприезжий не успел оглянуться, как тот ухватился за его зачехлённую постель, вскинул её на плечо и побежал.

Все эти действия совершились с быстротой неимоверной, так что человек в балахоне прямо-таки обомлел; с выражением крайней растерянности он начал озираться по сторонам в надежде увидеть своих носильщиков, которых, однако, уже и след простыл.

— Что за безобразие! — закричал наконец новоприезжий, топоча ногами. — Куда они унесли мои сундуки? Мою постель? Моё добро? Какое им дело до моих сундуков? До моей постели?… Какие, оказывается, нахалы, эти здешние люди… Что ни увидят, берут и уносят.

— Улицу Цветов мы тоже знаем, ага, дай и нам что-нибудь отнести, — заговорили вдруг и остальные носильщики.

— Да провалитесь вы все вместе с этой улицей Цветов! — ещё пуще закричал новоприезжий, весь красный от гнева.

Оба носильщика, расхохотавшись, медленно удалились, и новоприезжий уж собрался было пуститься в погоню за своими вещами, как к нему подлетел, нервно потирая руки, высокий, темнолицый, с маленькими глазками человек; с насильственной улыбкой на губах, он деликатным манером одною рукою обнял его за талию и спросил:

— Это вы и есть Абисогом-ага? Только что прибыли? На каком пароходе? Как чувствуете себя? Как поживает ваш брат? Хорошо ли идут в Трабзоне наши национальные дела? Почём там нынче хлеб? Был ли на днях в вашем городе ливень?.. Ах, Абисогом-ага! Ах, ах!..

— Да, я и есть Абисогом-ага, только что приехал, на турецком пароходе, чувствую себя хорошо, брат мой также, национальные дела… у нас тоже идут хорошо, хлеб стоит один гуруш… Нет, не было в Трабзоне ливня, — торопливо отвечал человек в балахоне точно с неба свалившемуся незнакомцу.

— Будьте великодушны, простите, вселюбезнейший, что я не смог приехать на пристань. Я знал, мне сообщили из Трабзона, что на этой неделе вы непременно прибудете к нам.

— Я на такие мелочи не смотрю и не обижаюсь.

— Наша столица почтёт за счастье лицезреть такого, как вы, соотечественника… столь одарённого, столь здравомыслящего…

— Мои сундуки…

— Столь честного и благородного…

— Носиль…

— Патриота…

— …щики…

— Преданного нации, образованного, просвещённого…

— Сунду…

— Добропорядочного…

— …ки мои унесли.

— Добросердечного, возвышенного…

— В моих сундуках таких вещей не было, — произнёс вконец ошеломлённый Абисогом-ага и устремился вперёд.

— Хоть вы меня и не знаете, но я очень хорошо знаю и вас и всё ваше семейство. Блаженной памяти родитель ваш был подписчиком моей газеты. Добрый был человек, нищим в милостыни не отказывал, бедных девушек замуж выдавал, всех, кто обращался к нему за помощью, ублаготворял. Подобные милосердные люди должны бы жить возможно долее, но, увы, безжалостная смерть сперва уносит добрых… Оставим, однако, прошлое и поговорим о чем-нибудь другом. Покойно ли вам было на пароходе?

иллюстрация 01

— Очень, очень! Ел, пил, спал, — ответил Абисогом-ага и наддал ходу.

— Если б вы сказали, что вам было не так уж покойно, в завтрашнем же номере моей газеты я обратил бы внимание общества на этот факт, — проговорил редактор, ускоряя шаги.

— Благодарствую.

— Скажите мне, пожалуйста, сколько вам лет?

— Сорок.

— Вы, если не ошибаюсь, купец?

— Да… Но коли хочешь паспорт мне выправить, так не хлопочи: у меня один уже есть.

— Вы меня не поняли… В завтрашнем номере моей газеты я извещу читающую публику, что вчера в нашу столицу прибыл достоуважаемый Абисогом-ага, который известен нашим соотечественникам не только как коммерсант… именитый купец, но и как… языковед. Турецкий язык вы, конечно, знаете?

— Не суть важно, всё равно я должен написать, что вы и языковед, и вообще отозваться о вас с похвалой.

— В своей газете ты пишешь про всех, кто приезжает в Константинополь?

— Да, почти про всех, если дело идёт о почтенных соотечественниках.

— А про тех, кто уезжает из Константинополя, пишешь?

— Да, но опять-таки, если это почтенные люди.

— Очень хорошо! Напиши тогда и про меня, я тоже из почтенных. Являюсь в нашем городе хозяином земель, поместий, быков, коров… Не забудь написать и это… — сказал он с таким видом, будто был уверен, что обнародование этих сведений принесло бы ему немалую выгоду.

— Уж не беспокойтесь, извольте, я напишу и об этом… следуя велению справедливости и совести.

— Имею ещё и двух-трёх слуг. Можешь сказать и про них несколько слов где-нибудь в конце своей газеты?

— Почему бы и нет?

— Имею ещё и золотые часы с цепочкой, я их спрятал, чтоб на пароходе не стянул кто. Про эти часы тоже надо сказать? — полюбопытствовал Абисогом-ага, уже забывший о своих сундуках.

— Да нет, не стоит.

— Согласен, но всё остальное пропечатай-ка в газете на самом видном месте.

— Я так и думаю поступить.

— Большими буквами пропечатай.

— Уж будьте уверены — самыми крупными.

— А ежели приехал или уехал бедный человек, о нём ведь не пишете, правда?

— Ни в коем случае! Имена неимущих нами никогда не упоминаются.

— Значит, получается, что вы каждый день приходите на это место, разговариваете здесь с приезжающими, и уезжающими богачами и потом печатаете их имена, чтобы все жители Константинополя знали, кто из богачей приехал или уехал… Это хорошо. Стало, и я завтра вечером увижу своё имя в твоей газете, да?

— Да, конечно. Теперь дайте-ка мне ваш адресок, я пришлю вам с курьером завтрашний номер.

— Пера, улица Цветов, нумер 2.

— Прекрасно, — сказал редактор и, вынув из кармана лист бумаги, вписал имя Абисогома-аги в какой-то список.

— Пришли мне газету утром, хочу пораньше прочитать своё имя и всё остальное…

— Пришлю вечером, моя газета выходит к концу дня.

— Как бы ты меня обрадовал, если б завтра твоя газета вышла утром. Но не беда, лишь бы моё имя вы напечатали большими буквами.

— Слово своё сдержу, завтра вечером непременно пришлю вам газету, вместе с квитанцией.

— С квитанцией?.. Но ты же сказал, что с курьером. Кто эта квитанция?

— Квитанция — всего лишь бумага, на которой мною будет написано: получил от досточтимого Абисогома-аги годовую подписную цену… полтора, да, итого полтора золотых… И эта бумага даст вам право целый год получать мою газету.

— Весь год будете печатать моё имя и всё остальное?

— Нет, вы просто станете подписчиком моей газеты, уплатив полтора золотых.

— Полтора — не много ли, а? Три четверти было бы как раз.

— Мы, редакторы, смею заметить, о цене не торгуемся.

— Ну хорошо, пришли мне свою газету и свою бумагу, поладим…

— Однако вы же не думаете, что я поспешил встретить вас здесь из-за этой бумаги? О, нет! Это было бы слишком мелко с моей стороны. Просто я счёл долгом выразить тем самым своё дружеское расположение.

— Известно.

— Неужели вам может вдруг показаться, что этот человек, то есть я, пожелал увидеть вас лишь для того, чтобы выговорить себе полтора золотых?

— Не может, нет.

— Между тем, как это ни прискорбно, есть нищенствующие редактора, которые, с целью ограбления состоятельных новоприезжих, встречают здесь чуть ли не все пароходы… Я этого себе не позволяю… Я хочу жить, как подобает почтенному человеку.

— Понимаю — хочешь жить, как подобает почтенному человеку.

— И о вашем со мною свидании, пожалуйста, никому не рассказывайте, поскольку водятся-таки среди нас жалкие субъекты, своего рода мошенники, которые пишут всякие там дурацкие жизнеописания и в них перемывают мне косточки.

— Понимаю — перемывают тебе косточки.

— Возьмём хотя бы сегодняшний случай. Я счёл необходимым прийти и поздравить вас с приездом, пришёл и поздравил, мы разговорились, и я обещал обнародовать ваше имя в моей газете, вы же, будучи здравомыслящим соотечественником, стали одним из моих подписчиков… Скажите мне на милость, разве я вас принудил подписаться?

— Да нет.

— Наставил на вас револьвер?

— Да нет, зачем же?

— Грозил вам ножом?

— Нет, нет. Но неужели бывает и так, что, когда подписывают кого, револьвером грозятся, ножом пырнуть норовят?

— Вы меня не поняли, прошу прощения. Я хочу сказать только что вы по собственной воле подписались на мою газету.

— Да, да.

— И что при данных обстоятельствах я не сделал ничего дурного. Напротив, я поступил великодушно, обещав…

— Без сомнения.

— Я же не поступил подобно тем редакторам, которые тотчас берут вас за горло, едва вы сходите с парохода?

— Нет, эти разбойники не имеют никакого права перемывать тебе косточки… Ты положись на меня.

— Благодарю вас, весьма признателен. Всего вам хорошего, Абисогом-ага, пожалуйте как-нибудь к нам в редакцию на чашку кофе.

— Хорошо, на днях приду. А насчёт завтрашней газеты, стало быть, не забудь.

— Будьте спокойны. — И с этими словами редактор откланялся.

Оставшись один, Абисогом-ага зашагал быстрей и пустился в рассуждения: «Я сам себе не кажусь таким уж большим, каким, видать, кажусь этому редактору. Но, наверное, он лучше разбирается в людях, ведь он редактор и человек учёный… Те, которые завтра увидят в газете моё имя, ясное дело, всполошатся, и каждому захочется прийти ко мне… Поэтому завтра я должен нарядиться в свою воскресную одежду, а также надеть и золотые часы с цепочкой. Напрасно я и слуг своих с собой не привёз. Но откуда я мог знать?.. Завтра всем станет известно, что в Константинополь приехал один большой человек — благородный, благонравный, благомыслящий, благодетельный, благо… и бог весть ещё какой. И каждая жена мужу своему скажет: «Давай дочь нашу за этого Абисогома-агу выдадим». А муж ответит: «Ещё посмотрим, захочет ли Абисогом-ага на нашей дочери жениться? Скорее он на девушке из богатой семьи жениться захочет». И после такого ответа муж и жена заспорят между собой и раздерутся. Ну и бог с ними… Зато чем больше разговоров обо мне будет, тем быстрей покончу я со своим делом — присватаюсь к какой-нибудь богатой барышне и же…».

Тут Абисогом-ага вдруг осёкся, ибо невзначай столкнулся с вожаком каравана тяжело навьюченных ослов: погружённый в свои мысли, он не обратил внимания на шедших навстречу ему животных, которых на главной улице Пера всегда предостаточно.

— Посторонись, — сказал погонщик-перс Абисогому-аге, по-видимому, желая оправдать своего ишака.

— Ты бы это чуть раньше сказал, я и посторонился бы, — проговорил наш новоприезжий и продолжал свой путь.

 

К содержанию


2

Носильщики не только никогда не видели улицы Цветов, но и слыхом не слыхали об ней, однако, следуя примеру известного разряда людей, которые прикидываются знающими то, чего не знают, и которым в нашей нации несть числа, они взяли на себя смелость сказать Абисогому-аге, что улица Цветов им хорошо знакома.

Эта смелость, а вернее, наглость, конечно же предосудительна, однако куда наглее поступают люди, которые обучались поварскому искусству, а сами подвизаются на поприще критики, или, немного позанимавшись геометрией, разглагольствуют о законах движения звёзд, или, вскормив пару гусей и две пары коров, обсуждают вопросы воспитания, или, произведя на свет одного ребёнка, пускаются в рассуждения о том, на какой именно точке земного шара произошёл первый человек, или, наконец, в разговорах своих порой касаются таких материй, в коих решительно ничего не смыслят. Да, эти люди, безусловно, заслуживают более сурового осуждения, нежели носильщики, потому что критика, или астрономия, или педагогика и прочая отнюдь не то же, что улица Цветов, которую можно легко выучить, то бишь найти, расспрашивая встречных. И действительно, носильщики, то и дело справляясь о местонахождении улицы Цветов, нашли-таки эту улицу и вскорости постучались в ворота дома номер 2. Замечу мимоходом, что я знаю множество ораторов, которые, проговорив семь-восемь часов, так и не находят искомой улицы и вынуждены блуждать по другим улицам, заставляя тащиться по ним и своих слушателей.

Едва только носильщики постучались, дверь отворилась, и перед ними предстала пожилая женщина с длинным смуглым лицом, которое было сплошь исчёркано временем — точно так, как редактор еженедельника «Масис»[3]исчёркивает рукопись в четыре строчки, сообщающую о чьей-то кончине либо о чьей-то женитьбе. Носильщики, переступив за дверь, опустили свои ноши на пол и принялись вытирать физиономии.

— Это вещи Абисогома-аги, конечно? — спросила морщинистая женщина, оглядывая носильщиков.

— Он себя не назвал, — ответил один из носильщиков, обтирая грязным платком голову.

— Какой он с виду?

— На нём был плащ, балахон какой-то.

— Светлый? Тёмный?

— Нет, чёрный.

— Чёрный?

— Да, но хороший, окрутишься — не озябнешь и в лютую стужу.

— Да как ты смеешь! Ты кого это окрутить собираешься? Я не из тех дам, которые… понимаешь? — возмущённо проговорила пожилая женщина, подчёркивая каждое своё слово.

— Я ведь ничего худого не сказал… Ну, окрутишься. Ну и что, разве это плохо? — отвечал носильщик, расстилая на стуле намокший платок.

— Плохо, хуже всего на свете…

— Не знаю. Этакие хитроумные штучки в моей голове не укладываются.

— Сейчас я уложу. Скажи-ка на милость, ты знаешь меня?

— Если б ты окрутилась, разве повредила б себе?

— У меня есть муж!

— Одно дело — муж, а другое дело — он. Ведь он греет! Скажем, захотела ты вдруг зимой среди ночи на двор выйти, — не мужа ведь на спину себе набросишь, а его.

— Абисогома-агу?

— Балахон, хозяйка, балахон!

— Значит, ты всё время про его пальто говорил?

— Разве я о чём-то другом говорил? А ты думала, не про балахон?

— Думала, говоришь, что я могла бы с Абисогомом-агой окрутиться, обвенчаться, значит.

— Господи! Ах. ты, господи! — завздыхал носильщик и сдёрнул со стула платок.

Удовлетворившись столь убедительным объяснением носильщика, пожилая дама повелительным тоном распорядилась:

— Постель и сундуки снесите наверх.

Носильщики с покорностью взяли вещи Абисогома-аги в руки и едва ступили на лестницу, как хозяйка дома закричала:

— Вы что, из деревни пришли?

— Нет, с главной улицы.

— Знаю, а если не из деревни, как же вы в таких башмаках наверх поднимаетесь?

— Других башмаков у нас нет.

— Чего уставились на меня? Чего не разуваетесь?

— Не кричи, хозяйка, не глухие мы, сейчас разуемся.

И они сняли свои драные башмаки, которые оказались куда чище ног.

— И с этими ногами хотите наверх взобраться? — снова запротестовала хозяйка.

— Других у нас нет, — ответили носильщики с таким жалким видом, будто по причине своей бедности они могут иметь только по две ноги, в то время как у богачей по четыре ноги, а то и по пять или шесть.

— Спускайтесь! Поставьте всё на пол! Я сама отнесу.

— Так будет ещё лучше.

— Ах, во всём виноват мой муж… На службу не ходит, а по целым дням в кофейнях посиживает, про национальные дела тараторит, не видит, в каком я положении… Вот я и вынуждена постояльцев держать… — проворчала про себя хозяйка и, схватив лежавшую у порога мокрую тряпку, начала вытирать ступеньку лестницы.

— Нам ждать, хозяйка?

— Был бы он с головой, — продолжала она про себя, — жила бы я сейчас, как царица. Благо ни детей не дал нам бог, ни домочадцев… Одно у него на уме — квартальный совет[4]… Только и делает, что или помогает кому-то войти в этот совет, или, наоборот, помешать старается… Пропади они пропадом, эти члены совета! От них все наши беды… Тебе не всё ли равно, чудак ты этакий, кто в совете твоём сидит? Ты, что ли, за дела наши национальные в ответе? Ну и ну!

— Хозяйка, дай нам наши деньги, и мы уйдём, не будем здесь торчать, — сказали носильщики.

— Приходите завтра, — ответила хозяйка, и носильщики, давно уже привыкшие к слову «завтра», молча вышли.

— Носится с этим своим советом, — снова заговорила расстроившаяся женщина, — и всё некогда подумать хотя бы, что человеку, кроме хлеба, и мясо полагается, и масло полагается, и рис; ему ещё и уголь, и дрова нужны, без них тоже не обойдёшься… Обо всём этом он и слышать не хочет, благоверный-то мой, уходит чуть свет, возвращается вечером… Вот гость приехал, сейчас явится, ну, известно, поесть захочет, и, значит, чем-то накормить его надо, а у нас хоть шаром покати, потому что супруг мой ни кусочка мяса или рыбы какой домой не приносит. Кроме россказней про совет да про его членов, ничего в этом доме нет. Каждый вечер…

Нарекания и жалобы хозяйки тут прервались, ибо дверь распахнулась, и в дом вошёл человек лет семидесяти и, улыбаясь, отвесил поклон. Этот человек был её супругом. Его морщинистый, с залысинами лоб чрезмерно выдавался вперёд, глаза помигивали, и вид у него был такой, словно кто-то его щекочет.

Не успел супруг переступить порог, супруга спросила:

— Это где же ты был до сих пор, божий человек?

— Дела, дела, жена, конца им нет… Ведь в воскресенье голосование, и мы надеемся, что в совет почтенные люди пройдут… Сегодня Торос-ага привязался ко мне, угостил меня водкой и стал уговаривать, чтобы я за угодных ему людей голос отдал; но я за моих людей голос отдам, потому что они каждый день угощают меня водкой, и люди порядочные, не станут, как другие, красть из кассы совета деньги.

— Ладно, ладно, потом расскажешь, сейчас ступай в лавку да купи кусок мяса…

— Торос-ага немного обиделся и больше уже не будет играть со мной в искампиль[5]. Ну и пусть…

— Я что тебе сказала? Иди, не задерживайся.

— А я с дьячком Мартиросом буду в шашки играть.

— Об этом мы и после поговорить успеем, Манук-ага, пойди купи у мясника кусок говядины да поскорей возвращайся.

— А знаешь, что с дьячком Мартиросом стряслось? Жена у бедного нынче ночью чуть было не умерла.

— Как? Почему?

— Родила, но с большим трудом, четыре повитухи и, говорят, шестнадцать докторов принимали младенца.

— Несчастная женщина.

— Завтра сходи проведай её.

— Пойду, а ты пока сделай, бога ради, это дело — достань мяса.

— А это обязательно — за мясом, на ночь глядя, идти?

— Обязательно. Постель и сундуки, Абисогома-аги только что принесли, сейчас и сам пожалует.

— Ты правду говоришь, жена?

— Зачем же мне неправду говорить?

— Прекрасно, пойду, значит, куплю кусок отменного мяса; одна нога здесь, другая — там.

С этими словами Манук-ага открыл дверь и быстро вышел, но только что он прошёл несколько шагов, жена вдруг закричала:

— Манук-ага! Манук-ага!

Старик остановился.

— А как мясо сварим?

— Можно с картошкой, можно и с фасолью.

— Хватил куда! У нас и угля нет, купи немного.

— Хорошо, — сказал Манук-ага и засеменил.

— Манук-ага! Манук-ага! — снова позвала жена.

Старик остановился.

— Хорошо-то хорошо, но одним мясом не обойтись, купи и рису.

— Верно, жена, куплю и рису.

На этот раз Манук-ага пустился бегом, и он уже сворачивал за угол, когда жена во всю мочь крикнула ему вслед:

— Манук-ага!

Старик — делать нечего — пошёл обратно, и игравшее до сих пор на его лице выражение радостного возбуждения вдруг погасло.

— Чего тебе ещё? — спросил он жену, войдя в дом.

— Несёшься, мил-человек, точно паровоз, голос я надорвала… Дома и лука нет, даже соль вся вышла, купи и керосину, или свечей, не в темноте же гостя за стол усадим?

— Верно, жена, но ты сразу бы всё сказала, чтобы я прямо к бакалейщику пошёл.

— Забыла сказать, что надо бы и графин для воды купить… Нечем повязать себе голову… Нечего надеть себе на ноги… Как же мне в таком вот виде Абисогома-агу принимать?

— Давай, жена, сегодня о еде позаботимся, об остальном уж завтра подумаем, — сказал Манук-ага и с силой потянул за дверную ручку.

— Манук-ага! Манук-ага!

— Кричи хоть до утра, больше не ворочусь, — проворчал Манук-ага и выбежал на улицу.

Он был уже довольно далеко от дома, как вдруг услышал окликавший его женский голос.

— Делать тебе нечего, вот и орёшь на весь квартал, — сказал про себя Манук-ага и даже не обернулся.

— Манук-ага!.. — выкрикивал голос, но теперь это был голос не жены старика, а десятилетней дочери дьячка Мартироса.

Старик шёл не оборачиваясь, и дочь дьячка Мартироса, которая минутами переходила на бег, вскоре начала нагонять его. И когда расстояние между ними сократилось шагов до десяти, бедняжка запыхалась так, что смогла лишь выдохнуть:

— Манук…

Старик опять не отозвался, и девочка, совсем уже выбившись из сил, пробежала ещё несколько шагов и невольно ухватилась за полу его пиджака.

— Оставь меня, жена, — прошептал Манук-ага, не оборачивая головы.

— Я должна что-то сказать…

— Мне некогда слушать, ты и без того уже столько наговорила, что всего не упомнишь.

— Я хотела спросить, где живёт кормилица.

При слове «кормилица» Манук-ага очнулся и, увидев дочь дьячка Мартироса, спросил её:

— Ахавни, это ты сейчас за мной бежала?

— Да… я, — ответила Ахавни и перевела дух.

— Как мать?

Ахавни никак не могла отдышаться.

— Я спрашиваю, как твоя мама? Случилось что-нибудь?

Девочка изнемогала от усталости.

— Господи, нашла время пыхтеть! Говори же, как чувствует себя мама?

— Ма…ма хо…ро…шо, маль…чик не хо…чёт брать грудь… нуж…но най…ти кор…милицу.

— Ну всё, всё, ладно, дочь моя, теперь беги домой, кормилицу я пришлю.

Ахавни попрощалась с Мануком-агой, и старик тут же отправился на поиски кормилицы.

Дабы не наскучить читателю, я также расстанусь с Мануком-агой, который на каждом шагу будет встречаться со своими знакомыми и рассказывать им или о выборах в квартальный совет, или о мучительном разрешении жены дьячка Мартироса, или о приезде Абисогома-аги в столицу.

 

К содержанию


3

У нас давно ведётся, что многие из уезжающих во Францию или в Германию для продолжения образования, возвратившись на родину приезжают в нашу столицу, чтобы подыскать себе невесту. Абисогом-ага, как мы уже говорили, приехал в Константинополь именно с этой целью. Читатель помнит также, что Абисогом-ага настолько был поглощён вопросом своей женитьбы, что не заметил шедшего к нему навстречу ишака и столкнулся с ним. Нас могут спросить: а ишак, столкнувшийся с Абисогомом-агой, тоже собирался жениться, коль скоро прямо перед собой не увидел такого крупного пешехода? Те, кто более или менее знаком с историей, знают, вероятно, что ишаки, один из предков которых во времена оны лицезрел ангела, нас, смертных, решительно ни во что не ставят и хотят, чтоб мы всегда беспременно уступали им дорогу. Ежели б Абисогом-ага был сведущ в истории или хотя бы не думал в тот момент о женитьбе, он, несомненно, посторонился бы при встрече с этими существами, которые к тому же, благодаря своим ушам, имеют честь быть представителями царя Мидаса…

Расставшись с ослами, Абисогом-ага стал обращаться к встречным прохожим, осведомляясь о местонахождении улицы Цветов, — дом, где ему рекомендовал остановиться один его трабзонский приятель, находился на упомянутой улице. Этот приятель неделю назад и уведомил письмом Манука-агу, что Абисогом-ага намерен некоторое время жительствовать у него… Абисогом-ага, согласно ответам прохожих, переходил из одной улицы в другую, иногда по рассеянности забредал в тупики и, натурально, с одной стороны, сердился, а с другой — опасался, как бы носильщики не исчезли вместе с его постелью и сундуками, хотя и был наслышан об их порядочности.

Проблуждав более часа по улицам Пера, Абисогом-ага наконец всё же попал на улицу Цветов, которую, к слову сказать, не следует путать с одноимённой улицей, сгоревшей во время пожара в Пера в тысяча восемьсот семьдесят… не помню уж, каком. А называлась она улицей Цветов потому, что на ней под окнами всех домов круглый год красовались клумбы.

— Нумер 2 который? — обратился наш новоприезжий к супруге Манука-аги, ожидавшей у ворот своего дома прихода мужа.

— Этот и есть. Добро пожаловать, Абисогом-ага.

— Сундуки и постель принесли?

— Принесли, Абисогом-ага, пожалуйте в дом. Если желаете немного отдохнуть, посидите пока вот в этой комнатке, сказала хозяйка, показывая рукой на маленькую каморку в нижнем этаже.

— Устал я, там и посижу.

— Воля ваша, Абисогом-ага, наш дом — ваш дом, располагайтесь.

— Благодарствую.

Абисогом-ага вошёл в комнату в сопровождении хозяйки дома, державшей в вытянутой руке гаснущую лампу.

— Как живёте-можете, Абисогом-ага? Как ваши домашние?

— Ну и слава богу. А как детки ваши, Абисогом-ага? Небось уж в школу ходят?

— Детей не имею.

— Что супруга ваша поделывает?

— Супруги у меня нет.

— Вы неженатый, Абисогом-ага?

— Да.

— Вот и прекрасно, подыщем здесь для вас хорошенькую барышню, и сделаетесь вы, Абисогом-ага, константинопольцем.

— Я тоже подумываю… но сперва пообедал бы я, с утра ни крошки во рту не было.

— Прекрасно, прекрасно, Абисогом-ага, сейчас принесу вам поесть.

Хозяйка вышла из комнаты гостя и, открыв входную дверь, стала у порога, в надежде, что Манук-ага, который, как известно читателю, отправился искать кормилицу, вот-вот вернётся.

Оставшись один, Абисогом-ага взял в руки лежавшую на подушке толстую книгу «Щит духовный» и принялся её перелистывать, но поскольку наголодавшийся человек не в состоянии читать книгу, как не в состоянии и писать книгу, то он положил «Щит духовный» на место и начал, вздыхая и охая, ходить из угла в угол.

— Умоляю вас, Абисогом-ага, чувствуйте себя как дома, — сказала хозяйка, входя к гостю, — и ни о чём не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь, только вот голоден я, пообедать хотел бы.

— Обед варится, сейчас пойду принесу, — сказала хозяйка и снова пошла и встала у порога.

— Что за женщина! — произнёс Абисогом-ага, как только та закрыла за собой дверь. — Морит меня голодом и сама же просит, мол, ни о чём не беспокойся. Но какое же спокойствие может быть у голодного человека?

— Считайте, что я будто сестра ваша или дочь ваша, — сказала шестидесятилетняя супруга Манука-аги, снова входя к гостю. — Не стесняйтесь, если хочется чего, скажите — я принесу.

— Благодарствую…

— Я делаю всё, чтобы мои гости не чувствовали в этом доме никакого стеснения.

— Понимаю, но, кроме обеда, сейчас мне ничего не нужно.

— Обед вот-вот доварится, не беспокойтесь, умоляю…

Хозяйка продолжала бы эти переговоры, но в это время входная дверь скрипнула, и она поспешно вышла, чтоб взять у супруга принесённые им покупки и наконец… сварить обед.

— Мир дому сему! — громко сказал кто-то, входя в дверь. Как и следовало ожидать, вошедший был священник: в подобных случаях выражение «мир дому сему» обычно употребляют только лица духовного звания.

— Милости просим, святой отец, — ответила хозяйка.

— Как живёте, хозяюшка, хорошо, надеюсь?

— Слава богу, святой отец.

— Манук-ага недавно встретился мне на улице, сказал, что у вас гость, я и пришёл засвидетельствовать своё искреннее почтение.

— Рада видеть вас, пожалуйте в дом, — сказала хозяйка, показывая рукой на келью, где Абисогом-ага продолжал переживать своё вынужденное голодание.

Священник вошёл.

Абисогом-ага встал.

— Добрый день, Абисогом-ага.

— Добро пожаловать, святой отец.

— Аз грешный, узнав о приезде вашего степенства, спешно явился осведомиться о вашем драгоценном здоровье. Каково поживаете, Абисогом-ага?

— Хорошо.

— Пусть вам всегда будет хорошо. Да сподобит господь усопших ваших царствия небесного, а здравствующих долголетней жизни.

— Благодарствую. А как ты, святой отец? Всё ли у тебя благополучно?

— Справляйтесь не о нашем благополучии… Спрашивайте, благоприятствует ли время?.. Да бережёт господь бог паству нашу, — когда народ живёт в довольстве, тогда и пастыри его сияют радостью.

— Правда, святой отец, — ответил Абисогом-ага, не спуская глаз с двери, другими словами, всё ещё лелея надежду отобедать.

— Время ныне плохое, душа-человек, и народу приходится трудно, и по этой причине усердие его день ото дня уменьшается.

— Правда, святой отец.

— Но что поделаешь… Можем ли мы исправить это положение? Нет, мы не в силах, и нам остаётся одно — терпеть… И священное писание нам говорит: блаженны кроткие, ибо они обретут покой.

— Воистину.

— И если устанем терпеть, то возропщем… И пророк говорит: возропщете — согрешите.

— Да, да, — подтвердил Абисогом-ага, который не улавливал слов священника и которому присутствие его было в тягость, поскольку, как мы знаем, кроме обыкновенной пищи, пока ничего не хотел.

— Ибо не хлебом единым жив человек, но и словом божьим, — произнёс нараспев священник и, вынув из-за пазухи табакерку, взял двумя пальцами щепотку нюхательного табака, втянул в ноздри, потом поднёс табакерку Абисогому-аге и сказал:

— Угощайтесь, любезнейший.

Абисогом-ага с благодарностью принял табакерку и сделал маленькую понюшку.

— Вы мало взяли, понюхайте, пожалуйста, ещё разочек, нюхательный табак вещь невредная.

Абисогом-ага нюхнул ещё раз — чтобы разговор не затянулся.

— Отчего же вы не понюхаете как следует, Абисогом-ага? — повторился гость.

— Благодарствую, святой отец, нет у меня этой привычки.

— Прошу вас, уважьте просьбу, понюхайте ещё.

«Вот прилип!» — подумал Абисогом-ага и ещё немного понюхал.

— Пророк Давид говорит: жизнь человеческая аки трава…

— Он про табак говорит?

— Нет, он про нас говорит, и мы должны стараться в быстротечной нашей жизни делать людям добро, печься о бедных и иногда молиться за души усопших.

— Ты прав.

— И быть готовыми при первом же зове покинуть сию юдоль.

— Да, да.

— Ваш покорный слуга, однако же, перед тем как уйти, осмеливается обратиться к вам с просьбой… и надеется, что вы не откажете… Я ведь знаю и много слышал о вашем усердии и благочестии.

— Раз осмеливается, то…

— Да продлит господь над подобными вам ревнителями и благодетелями свои щедроты.

— Благодарствую.

— В следующее воскресенье хочу я отслужить панихиду по усопшим вашим. Простите мне мою дерзость, но я долгом почитаю внушать, что отошедших в вечность мы должны помнить.

— Правильно делаешь, святой отец.

— Итак, коли согласны, скажите, чтобы я сделал распоряжение… Не думайте, что в большие издержки войдёте, обойдёмся и двумя золотыми… Я оповещу в церкви: так, мол, и так…

— Буду благодарен.

— За что, помилуйте, благодарить? Это наш долг.

— А деньги, святой отец, здесь и получи, — сказал Абисогом-ага, вынимая из кошелька два золотых.

— Можно и завтра… Я вас не тороплю! — воскликнул священник, протягивая руку.

— Нет, бери.

— Ну, раз настаиваете, возьму, противиться не стану… Благослови вас бог! Да благоденствует ваш дом, да не истощится ваш кошелёк, да исполнится всё, чего ни пожелаете, да венчается всякое ваше дело успехом…

Высказав все эти благие пожелания, священник распрощался с Абисогомом-агой и ушёл.

— Ох, наконец-то я избавился! — сказал сам себе Абисогом-ага. — Сколько бед обрушилось на мою голову, как только я попал в этот Константинополь! Не успел спуститься с парохода, напоролся на какого-то редактора; битый час так и сыпал словами, все жилы мне вытянул. Потом, пока я нашёл этот нумер два, опять же тысячу мук принял; когда нашёл, обрадовался, думал — вот отдохну, поем чего-нибудь, не тут-то было: хозяйка морит меня голодом, да ещё всё время заскакивает сюда и просит, чтобы я не волновался… Час от часу не легче. Потом вдруг входит ко мне этот поп, заставляет нюхать табак, заговаривает про своего пророка Давида, берёт у меня два золотых и удирает. Счастливого ему пути!.. И все эти несчастья я перенёс на голодный желудок… Но где же мой обед? Почему его не подают? Неужели придётся и спать ложиться с пустым животом? Господи, что. за наказание!

Чуть горевшая на столике лампа тут, будто нарочно, погасла, и в комнате стало совсем темно.

— Но стесняться уж нечего, — продолжал наш мученик, вышагивая в полной темноте по своей келье, — надо или уходить из этого дома, или позвать хозяйку и взгреть её. В моём городе двое моих слуг по струнке ходили передо мной, минута в минуту стол мне накрывали, каждого слова моего слушались… Зачем же человеку, который привык, чтоб ему прислуживали, терпеть всё это?!

— Неужели погасла? — спросила хозяйка, приоткрыв дверь.

— Да, потухла, — ответил Абисогом-ага, сдерживая переполнившее всё его существо отчаяние.

— Вы зря волнуетесь, многоуважаемый, это наша забота — следить, чтоб в доме был полный порядок.

— Да, но я проголодался и больше ждать не могу.

— Я же сказала, стоит ли вам беспокоиться из-за пустяков? Я обо всём позабочусь.

Через несколько минут хозяйка сбегала к соседке, вернулась с лампой и осветила келью Абисогома-аги.


К содержанию


4

После появления этого света не протекло и получаса, как к нашему новоприезжему явился некий молодой человек, который, сказать по совести, и на торговца не походил, и на работника не походил, и на чиновника, и на мастерового, а был, что называется, ни то ни сё. На вид ему можно было дать лет тридцать; помимо украшавших его наружность голубых глаз и рыжеватых волос, у него была длиной в два пальца борода, что в нашей столице является признаком либо траура, либо бедности. Одежда его была так стара, что любитель древностей мог бы заплатить за неё большие деньги. Однако если одеждой своей он отталкивал от себя, то личность его обладала притягательною силой.

иллюстрация 02

— Рад видеть вас! — прокричал этот молодой человек, влетев в комнату и подскочив к Абисогому-аге.

— Что случилось? Чего тебе надо? — спросил Абисогом-ага испуганно.

— Услышав о вашем прибытии, я поспешил сюда, чтобы повергнуть к стопам вашим уверения в моём глубочайшем к вам почтении.

— К моим стопам? Очень хорошо! Клади их на пол… — сказал Абисогом-ага, должно быть, решив, что молодой человек принёс ему домашние туфли.

— Вы изволите шутить?. Благодарю вас, ваше степенство, — сказал гость и, сняв шляпу, вскочил на стол.

Абисогом-ага, поражённый этим зрелищем, нетерпеливо ждал, что же будет делать, стоя на столе, его экстравагантный гость, выкинувший столь удивительное колено.

Молодой человек вытащил из кармана лист бумаги и, вперив глаза в Абисогома-агу, изо всех сил выкрикнул:

— Дамы и господа!..

Испугавшись ужасного голоса трибуна, Абисогом-ага подпрыгнул на два локтя и, потеряв над собой власть, завопил:

— Кто он такой? Сумасшедший, которого нужно отправить в сумасшедший дом?.. Или он сбежал из сумасшедшего дома?

— Армянская нация, — так начал молодой человек, чуть понизив голос, — сегодня должна устроить чествование храбрейшему из наших национальных богатырей…

— Что взбрело тебе в голову, братец?

— Были времена, когда говорили: да, ныне тьма борется против света, невежество против науки, прошлое против будущего, повелительное против изъявительного, ненависть против любви, меч против пера, огонь против воды, мясо против овощей… Те времена прошли, теперь они прошлое, мы будущее, они тьма, мы свет, они меч, мы перо, они ненависть, мы любовь, они огонь, мы вода, они мясо, мы овощи, они огурцы, мы яблоки, они шипы, мы розы… Прошли те времена, когда человечество качалось в колыбели предрассудков…

— Что это ты, братец, задумал? Я ведь тебе никакого зла не сделал. Чего ты ко мне привязался? Ступай скажи все эти слова тому, кто тебя обидел.

— Да, человечество мучалось, его безжалостно угнетали, и оно не ведало, куда идти и кому жаловаться…

— Помилуй меня, господи, — сказал сам себе Абисогом-ага. Конечно, я мигом бы сбросил его со стола, но боюсь: а вдруг вытащит, разбойник, из-за пазухи револьвер — и пальнёт, слишком уж сердито он речь держит.

— И только тогда, — продолжал вития, — когда науке удалось взять верх над суеверием, а свету — над тьмой, а перу — над мечом, а любви— над злобой, а грядущему — над минувшим… только тогда, говорю я, только тогда все мы поняли, что слова «человечество», «нация», «родина» существуют не для словарей, а являются словами, которые должны быть навечно вписаны в мозг и в сердце каждого смертного…

— Умоляю тебя, братец, слезь со стола, внизу вот и расскажешь, отчего у тебя душа не на месте.

Молодой человек говорил без пауз и при этом дрожал и трясся гак, что Абисогом-ага нет-нет и замирал от страха: ну, как грохнется лампа со стола и разобьётся? И, более не желая терпеть самозванного оратора, он вскинул голову и изо всей мочи закричал:

— Спустись сейчас же!

— Умоляю вас, не гневайтесь на меня.

— Спустись, или я!..

— Ах, не делайте больно человеку, чьё сердце принадлежит нации.

— Коли хочешь сказать мне что, слезь, пожалуйста, сядь но человечески рядом, ну и толкуй своё.

— Умоляю, дозвольте мне закончить… Ах, вы не знаете, как я волнуюсь, когда произношу монологи!

— Слезь!

Оратор наконец спрыгивает со своей трибуны и садится на стул.

— Так… А теперь, признайся, пожалуйста, зачем ты пришёл? — спрашивает Абисогом-ага в раздражении.

— Умоляю, не злитесь.

— Чего ты хочешь? Ну, слушаю.

— Не обходитесь со мной так грубо, мне очень грустно, сейчас я за…заплАчу.

И действительно, оратор ударяется в слёзы.

— Почему ты плачешь, братец?

— Да потому, что ваш покорный слуга — литератор, и он страстно желает служить своей нации, а эта нация платит своим литераторам неблагодарностью.

— Но виноват же не я…

— Вы правы, не вы тому виною, но… У меня есть стихотворения, которые я посвятил родине… Прелестные куски… заветные строки, где воображение, вдохновение, страсть, огонь и пламя так и рвутся в небо.

— А что, это плохо? Ты поэтому плачешь?

— Наша нация, всемилостивейший мой, не знает цены моим стихотворениям; за ребячество, видите ли, их почитает, и потому наш брат-стихотворец обречён голодать.

— Но причём тут я?

— Умоляю, будьте со мной ласковы.

— Но чем я могу помочь тебе?

— Я хотел попросить…

— Проси скорей.

— Не кричите же на меня, ради бога, вот опять заплачу.

И стихотворец снова расплакался.

— Господи, пошли мне терпение, — взмолился Абисогом-ага.

— Я пришёл попросить… я прошу помочь… чтоб моя только что произнесённая речь была напечатана.

— Так напечатай! Кто тебя держит?

— Я прошу, ваше степенство, оплатить издание этой речи и… некоторых других моих сочинений.

— Не понимаю. Почему за твои речи должен платить я? Слыхано ли дело, чтобы один печатал ради своей выгоды книги, а деньги за это платил другой?!

— Умоляю, поймите!.. Душа моя и так уязвлена… Не наносите ей новую рану.

— Я никого не хочу ранить, оставь меня, братец, прямо беда мне с тобой.

— Знаете ли вы, как тяжело литератору слушать такие слова?!

— Не знаю. И знать не хочу.

— Сердце поэта весьма чувствительно, порой даже одно неосторожное слово может ранить его… У меня есть стихотворение, написанное на эту тему, послушайте вот…

— Некогда мне, мил-человек, слушать твои куплеты.

— Умоляю вас, не относитесь так холодно к моим стихотворениям. Творение, которое вы не хотите слушать, я создавал два месяца, и всякое невнимание к нему оскорбляет моё достоинство… Не говорите же о моём созданье ничего дурного, позвольте мне прочесть его вам…

— Я приехал сюда не для этого.

— Хорошо… тогда займёмся одной моей трагедией.

— Не хочу. Я кушать хочу, я не обедал.

— Хорошо, тогда я произнесу слово о еде.

— У меня нет времени.

— Умоляю, впредь никогда не говорите «у меня нет времени». Нет ничего более обидного для автора, возымевшего желание прочитать кому-нибудь свой собственный труд. Прошу вас, относитесь к авторам сочувственно.

— Хочешь сесть мне на шею?

— Не смейтесь надо мной. Зачем же мне на вашей шее сидеть?

— Или, может, отдать тебе свой кошелёк?

— Нет, нет, я говорю лишь о плате за издание моих речей и…

— Сколько тебе для твоего дела денег нужно?

— Всего четыре золотых, для вас это, разумеется, пара пустяков, зато вы станете, таким образом, моим меценатом, и ваше имя будет стоять на первой же странице книги.

— На первой странице?

— Да!

— А зачем на первой?

— Чтоб каждый знал, что книга напечатана за ваш счёт.

— Это хорошо, — ответил Абисогом-ага, вытащил из кошелька четыре золотых и отдал их автору.

Наговорив тысячу любезностей, молодой человек ретировался к дверям. Однако Абисогом-ага остановил его:

— А нельзя ли напечатать на первой странице также и имена моих слуг и сообщить нации, что Абисогом-ага имеет в своём родном городе столько-то коров, овец, ишаков?

— К сожалению, ваш перечень относится к идиллическому жанру.

— Не понимаю.

— Об этих вещах пишутся стихотворения, которые называются идиллическими. Если желаете, я сочиню для вас идиллию.

— На что мне она?

— Напечатаете в какой-нибудь газете.

— Напечатают?

— Ещё бы! Если же дадите ползолотого, сорок раз напечатают.

— Согласен, сочини это самое стихотворение, как бишь его…

— С превеликой радостью.

— Но чтоб хорошее вышло.

— Уж поусердствую.

— Чтоб каждому, кто прочитает, понравилось.

— Конечно.

— Завтра утром принесёшь?

— Завтра утром? Что вы! Еле за Месяц управлюсь.

— За месяц?

— Не раньше. Это читать — легко, а писать — трудно. На сочинение красивой идиллии по меньшей мере два месяца требуется.

— Да что ты!

— Но я постараюсь успеть за месяц.

— Оказывается, вон оно что.

— А вы как думали? Иной раз месяца два прождёшь, пока муза придёт; без музы, вы уж поверьте, стихотворения не напишешь.

— А ежели вдруг не придёт твоя эта муза?

— Непременно придёт.

— А нельзя ли отписать к ней: приходи, мол, скорее, дело до тебя.

— Она сама явится, дайте срок, достоуважаемый Абисогом-ага.

— А где она находится, очень далеко?

— Очень далеко, но явится.

— Посуху будет добираться или морем?

— Нет, нет, ваша милость…

— Может, и сам не знаешь, где она запропала?

— Как не знать, ваше степенство.

— А то пообещаем дать ей два-три золотых, авось тогда раньше заявится, на этой неделе, а?

— Да, конечно… Как только вы изволите дать два-три золотых, дело намного ускорится, и, уверен, муза на этой неделе и объявится, — в предвкушении двух-трёх золотых мгновенно приободрившись, бойко отрапортовал поэт без музы.

— Напиши, значит, музе: Абисогом-ага, дескать, хочет видеть тебя и кланяемся.

— Слушаю. До свидания, господин Абисогом-ага, благодарю вас… Имею честь быть вашим покорным слугою и прошу принять…

— Нет, — сказал Абисогом-ага, — слушать больше не буду, я уж, кажется, все твои речи принял… Устал я.

— Примите уверения в моём глубочайшем уважении…

— Хорошо, хватит, принимаю.

И поэт распростился со своим меценатом, обещав за два золотых немедленно доставить свою музу, которую некоторые нанимают по ещё более низкой цене. Ныне муза поэта зарабатывает меньше плотника.

Как вы, вероятно, заметили, всякий раз, когда кто-нибудь давал Абисогому-аге слово упомянуть о нём в газете или оповестить в церкви о его приезде, он забывал, что он голоден и, более того, вытаскивал кошелёк и вспомоществовал каждому, кто обязывался популяризовать его имя. Тщеславие — этот своего рода голод — многие утоляют деньгами. Тщеславное желание увидеть своё имя в газете, которое одни считают манией, а другие тщатся возвести на ступень добродетели, и которое наблюдается почти во всех кругах нашего общества, теперь владело и Абисогомом-агой, и вследствие этого с уходом поэта он начал размышлять об обещанном ему стихотворении, вместо того чтобы продолжать испытывать муки голода.

— Неужели, — спросил он себя, — в стихотворении всё так и получится, как мне хочется?.. А правда, что у этого человека, которого я сейчас облагодетельствовал, есть какая-то муза?.. И будет ли она через несколько дней здесь?..

На этом мысль Абисогома-аги прервалась, ибо хозяйка дома открыла дверь и сказала:

— Обед подан, пожалуйте к столу.

По турецкому времени было четыре часа ночи[6].

 

Примечания


1
…с трабзонского парохода… — Трабзон (Трапезунд), портовый город в Турции. (обратно)


2
Вардовян — Акоп Вардовян, западноармянский театральный деятель в 70–80 гг. актёр, антрепренёр. (обратно)

 

3
«Масис» — консервативная армянская газета, издававшаяся в Константинополе с 1852 по 1889 г.; некоторое время выходила раз в неделю.(обратно)


4
Квартальный совет — основная ячейка органов самоуправления турецких армян, избирался армянским населением квартала. (обратно)


5
Искам пиль — карточная игра. (обратно)


6
По турецкому времени — исходной точкой турецкого времени являлся заход солнца, который соответствовал 12 часам ночи.(обратно)


К содержанию
Продолжение следует...